Мистическая чушь или ... Гибкое толкование Знаки, стихии и кресты
 
 

Конюшенный двор

Конюшенный двор между тем становился табором: различные повозки, фургоны, всевозможные «караваны» привозили лошадей поодиночке, парами, а иногда целыми конюшнями — прямо к старту. Еще утром претендент разгуливал где-то на ферме по зеленому загону и вот, пожалуйста, под попоной и в сопровождении тренера спускается по трапу на беговое ристалище. Наши машины в этом отношении были гандикапированы \ Ипподром, все тот же ипподром для них изо дня в день, одни нервы и жесткая дорожка. За несколько дней до призыва Тайфун после резвых прикидок откровенно жаловался на плечи. «Видишь!»— указал мне Гриша на симптом. Жеребец сгреб соломенную подстилку кучей, будто подушку сделал, и встал на нее передними ногами. Все-таки помягче! Катомский тут пустил в ход свои «семнадцать ведьм» — таинственные рецепты втираний и всяких мазей. На конюшне запахло йодом, скипидаром, а мы с Гришей, закатав по локоть рукава, растирали конские крупы и плечи этими пахучими составами. Но, в конце концов, гастроли есть гастроли, а дома и стены помогают.
Пестрота наездничьих «цветов», конских попон и мастей на конюшенном дворе увенчивалась форменным фраком и цилиндром верхового, чья обязанность церемониалом выводить лошадей на старт. Маршал (так называется эта должность) имел вид духовника, исповедующего жертву последним. К нам он подскочил легким галопом и, приподняв над лысиной цилиндр, предупредил, что среди десяти участников Гриша на Тайфуне принимает третьим в первой шеренге, а Катомский на Эх-Откровенном-Разго-воре седьмым — на второй.
Подошел босс и произнес одними губами:
—                                             Вы должны понять... Хотя и в лучших традициях нашего национального спортсменства, но против вас по-еДУт все сообща. Мой долг...
—                                            А я,— огрызнулся Катомский,— знаю такие штучки, что все содрогнутся!
Путаясь в рукавах, словно впервые в жизни, он натягивал камзол. До трех раз поднимал ногу, все не решаясь сесть на беговую качалку. Наконец, стариковски кряхтя, Уселся и медленно, с ноги на ногу, двинулся в сторону гу-Дящих трибун. Смотрел не на лошадь, а все больше назад,
на колеса, будто опасаясь, что они отвалятся. Солнце, по мере того, как Катомский панорамно пересекал двор, скользило по блестящей шерсти Родиона и по атласному камзолу наездника. Кончик хлыста, перекинутого через плечо, подрагивал за спиной. Хлыст колебался редко и медленно. Катомский, кажется, в любую минуту был готов остановиться.

И действительно У Тайфуна  Мы свернули в ворота  Тут из-за дома  Но Гриша сурово посмотрел  Всеволод Александрович Но резвый прием сказался Позиция наблюдателя Прислушиваясь, как Родион ест Установилось ночное небо 

Реклама на сайте: