Мистическая чушь или ... Гибкое толкование Знаки, стихии и кресты
 
 

Но резвый прием сказался

Но резвый прием сказался. Сил у Тайфуна хватило на полтора круга, на половину дистанции. Последнее, что сумел сделать Гриша, это, отставая, взять в поле и пропустить по бровке кратчайшим путем Эх-Откровенного-Раз-говора. Катомский остался один. Пошли последний круг.
«Однажды в Англии, на берегу Ирландского моря, я заметил у своей машины в седелке что-то интересное...» Вот так примерно вел себя в эту минуту Катомский, занимаясь каким-то совершенно своим особым делом, разглядывая что-то у Родиона на спине. А между тем — последний поворот. Теперь, было ясно, кинется Ровер, фаворит.
Ровер, крупный гнедой мерин, и правда тотчас оказался первым, будто вообще бежал он один, а все прочие стояли на месте. Зубы скрипнули возле меня, я покосился: игрок, захвативший в одной руке букмекерский билет, а в другой секундомер, смотрел за стрелкой. Она, кажется, не поспевала за лошадьми. Резвость!
— Ровер как вихрь,— чеканил диктор, убыстряя речь вместе с приближением лошадей к финишу,— вырывается па первое место. Последняя прямая. Впереди Ровер! Паллада пытается захватить его. Но Ровер складывает бег, как он хочет. Ровер финиширует!
Крик в публике не был отчаянным: выиграл фаворит. На устах было: «Ровер! Ровер!» Принялись уже хлопать.
Тут Катомский сделал свой посыл.
* * *
Когда нужно описать рывок на финише, Толстой гово-Рит о машины «как птица». Современный писатель прибегнет в том же случае, положим, к самолету и, возможно, вспомнит ракету.
'Нарастание резвости по дистанции Толстой передает спокойно: свистнул кнут, шире ход, копыта бьют в железо Пе!редка. Толстой, как если бы в самом деле он «был ло-адью», знает изнутри, как это—«все шире и шире, со-Дрогаясь каждым мускулом и кидая снег под передок, я ДУ» Соединяя профессионализм спортивный с писатель-
ским, следит он и за скачкой, отмечая всего лишь, когда у машины потемнело плечо от пота и как от посыла она прижала уши. Он знает, он видит, ему хватает слов и не требуется «как». Однако перед последним барьером, на прямой, успевая тем же точным внутренним постижением ухватить предельную струну скачки, зная если не по скаковой дорожке, то по охотничьим погоням, как лошадь па полном галопе приникает к земле, зная в особенности, что, когда кажется, что неподвижно висишь вместе с лошадью в воздухе,— это пейс!1 — зная и успевая до этой минуты, Толстой вдруг перед последним барьером мешкает и, уже не чувствуя последнего броска ни за лошадь, ни за ездока, говорит «как птица».

Мы свернули в ворота  Тут из-за дома  Но Гриша сурово посмотрел  Конюшенный двор  Всеволод Александрович Позиция наблюдателя Прислушиваясь, как Родион ест Установилось ночное небо Один взгляд оказался  Стало торжественно 

Реклама на сайте: