Мистическая чушь или ... Гибкое толкование Знаки, стихии и кресты
 
 

Но Гриша сурово посмотрел

Но Гриша сурово посмотрел на Лэнгфильда.
—                                               Тоже мне лорд,— сказл он уже в машине, когда мы уехали, так и не дождавшись ушедшего за гвоздями кузнеца,— никакой породы не чувствуется.
В день приза мы старались делать все как можно обычнее, чтобы не тревожить лошадей. Но они, с утра еще ничего не подозревавшие и послушно хрустевшие овсом, ко второй кормежке уже угадали призовую езду. Угадали даже, кому бежать,— по малым порциям. И Тайфун вовсе отказался от спартанской подачки, а Эх-Откровенный-Разговор, напротив, капризно стал долбить в стену, требуя полного рациона. Навоз у них сделался жидким и во-
нгоч-им.
Перед лошадьми расхаживал Катомский.
—                                             Старый и больной,— говорил он,— я вообще могу отказаться от езды. С какой стати! Все постиг, все выиграл, левая рука у меня почти не действует, вожжи держать трудно.
—                                              Я говорю тебе совершенно серьезно,— не унимался Всеволод Александрович,— что готов отказаться от сегодняшней езды. Пусть едет кто угодно. Ты садись.
Он плюнул.
Тут же стоял уже сам к нам приехавший кузнец, готовый выполнять указания мастера, готовый всякий раз вставить «Да, сэр», «Слушаю, сэр». Но прежде, чем ковать, нужно было проверить вес подков. Родион что-то не ладил ходом: задние ноги ему, кажется, только мешали, в особенности на старте и в поворотах.
Катомский, разрядившись несколько на мой счет и напевая «Алло, алло, милорд», что значило «Все вы, вместе взятые, виноваты в моем скверном настроении», достал аптекарские весы и сосредоточился над ними. Кузнец стоял словно в карауле над гробом. Где же оно, последнее слово судьбы?
—                                              Скажи  ему,— решил  наконец Катомский,— пусть
зацепы не трогает.
Понимая минуту, я открыл рот и — забыл по-английски «зацепы». Грозовая атмосфера призовой конюшни сделалась электрической.
—                                                 И на машины ты сидишь,— заканчивал Катомский обличительную речь,— как кот на заборе!
Попутно он намылил мне голову еще и за то, что пренебрег я старинным беговым правилом не выносить из конюшни в день приза ничего, даже мусора.

Но сейчас воскресни  И действительно У Тайфуна  Мы свернули в ворота  Тут из-за дома  Конюшенный двор  Всеволод Александрович Но резвый прием сказался Позиция наблюдателя Прислушиваясь, как Родион ест 

Реклама на сайте: